МБУК МЦБС Краснокамского муниципального района

Екатерина Мурашова

Семейный психолог, писатель, автор подростковых драматических книг «Класс коррекции», «Гвардия тревоги» и др. Член Союза писателей Санкт-Петербурга. Награждена двумя национальными премиями России по детской литературе "Заветная мечта" - за повести "Класс коррекции" (2005) и "Гвардия тревоги" (2007). В 2010 году включена в число номинантов Международной литературной премии Астрид Линдгрен.

 

Из интервью автора: «Я не знаю, как устроен этот мир, и не верю ни в каких конкретных богов. Но одну важную закономерность сумела, мне кажется, в нём уловить. Мир — ВСЕГДА отвечает. Но посылает нам не то, чего мы хотим (это было бы слишком просто и неинтересно), а только то, на что мы ОСМЕЛИВАЕМСЯ. Осознайте разницу и никогда не торопитесь сдаваться, если вам говорят, что это или то слишком трудно, малодостижимо из вашего положения, «лучше синица в руках, чем журавль в небе» и т.д. Осмельтесь и сделайте шаг вперёд по желанной для вас дороге. Затем ещё один… и ещё… Потом когда-нибудь оглянетесь назад и удивитесь — как далеко вам удалось уйти.»

 

 

"ХУДЕЮЩАЯ ДЕВОЧКА" (из книги "Должно ли детство быть счастливым?")

 

Скажу сразу: к диетологии я не имею никакого отношения, о человеческом обмене веществ имею некоторое представление (в объеме биофака), но ныне принятых теорий не знаю совсем, сама ем всё, что не приколочено, ни на каких диетах никогда в жизни не сидела. Однако родители регулярно приводят ко мне девочек и девушек (много реже, но иногда они приходят и сами), у которых что-то не так с восприятием себя и одновременно — с пищевым поведением. Если я подозреваю (или отчетливо вижу) анорексию, то настойчиво рекомендую семье консультацию психиатра.

Впрочем, гораздо чаще речь идет о более мягких случаях. Ведь для подростков характерна неустойчивая самооценка. Сегодня ему кажется, что он крут до невозможности, а завтра — «я полный отстой, со мной никто рядом не сядет». Очень часто подросткам не нравится собственная внешность или какая-то ее деталь: то нос велик, то рост мал, то волосы прямые как палки, то, наоборот, вьются как у барана. Учитывая влияние рекламы и общественной практики, понятно, что девочки в подростковом возрасте (любого реального веса и комплекции) часто кажутся себе толстыми и пытаются что-то по этому поводу предпринять. И обычно это, к сожалению, не дополнительные ... занятия физкультурой, а попытки соблюдать ту или иную (зачастую очень странную) диету. Очевидно, что для формирующегося организма в период гормональной перестройки все это очень вредно и ведет к слому нормальных регуляторных механизмов.

И вот ко мне на прием приводят очень симпатичную и действительно пухленькую пятнадцатилетнюю Веронику. Девочка молчит и смотрит в пол, а мама причитающим голосом рассказывает: — Мы сначала и внимания не обратили — ну, отказалась ужинать, и ладно, может, раньше съела чего. Она у нас всегда поесть-то любила, пирожки, там, пельмешки, картошечку с мясом… Да мы все в семье такие, и мама моя, и бабушка-покойница всегда кругленькая была, как булочка с изюмом. А потом вдруг она говорит: мам, правда я безобразно жирная? На меня всем смотреть противно! Я говорю: что за глупости, не дури, ты хорошенькая, а что в теле, так так и надо, это все реклама, кому вешалки-то нужны, кроме модельных агентств?.. Ну, она замолчала. А потом смотрим — какая-то наша дочка стала сама не своя: сама зеленая, глаза и волосы тусклые, вечно усталая, спать хочет. Я ее в поликлинику потащила, на обследование, врач сразу спросила: что она ест? Ну, тут мы и поняли… — Это очень хорошая диета! — с вызовом сказала Вероника. — Ешь много лимонов или витамина C, он всё расщепляет и ускоряет обмен, и главное — всё без масла. Я тогда на восемь килограмм похудела! — А потом? — спросила мать. Вероника снова потупилась. — Борьба целый день, а ночью — к холодильнику. Я ей говорю: так не вес снижают, а с ума сходят и поджелудочную железу сажают… Следующий заход: она на каком-то сайте была, где одну траву едят, вроде как обезьяны, там ей куратора назначили… — Это называется «сыроедение», — авторитетно объяснила мне Вероника. — Очень полезно, так наши предки ели. — Какие предки! Твой собственный предок — мой дед — мог один целую сковородку картошки с салом да с яйцами навернуть! — всплеснула руками мать. — Как сейчас помню!.. Да скажите ж вы ей, пусть она уже уймется и нас и себя не мучает! Может, она хоть вас, специалиста, послушает! — Вероника, я думаю, что про диеты ты сейчас знаешь намного больше меня, — признала я. — Вот! — дочка торжествующе взглянула на мать. — Хоть кто-то не врет, что во всем лучше меня разбирается! — И тут же, с подростковой непоследовательностью, жалобно: — Так что же, мне теперь уже навсегда такой жирной оставаться и не похудеть никак? Мать молча и умоляюще сложила руки.

Я задумалась, вспоминая хоть какую-нибудь подходящую историю. Как назло, в голову не приходило ничего, кроме страшилки про вишневый пирог от Стивена Кинга (повесть «Худей!». — Е. М.). Никто из моих знакомых вроде бы никогда целенаправленно не худел…

Целенаправленно — да. А вообще? Кажется, нашла! — Я знаю, как можно похудеть! — уверенно сказала я. — Сейчас я расскажу тебе про приятельницу из моего детства; ты смышленая и сама все поймешь. Вероника закивала (ей явно понравилось, что ее определили как «смышленую») и приготовилась слушать. — Все звали ее Риточка, и она была пышкой. Похудеть никогда не пыталась, ее все устраивало, все окружающие любили ее такой, как она есть, ее мама и бабушка (я их помню) тоже были низенькими и толстенькими. Физкультуру Риточка терпеть не могла и по понятным причинам никогда в ней не преуспевала. Предпочитала вышивать по канве и читать любовные романы. Любимым ее досугом уже в студенческие годы было поехать на выходные с подружками-единомышленницами на дачу с сумками провизии, налепить там пельменей, а потом съесть их. Я тоже пару раз съездила с ними, но не прониклась, и больше меня не звали. А потом, уже в моей студенческой компании, Риточка случайно познакомилась с Антоном. Он был рыжий, поджарый, с хищным блеском в глазах. Мы были туристы: рюкзаки, костры, палатки, байдарки. Но Антон неожиданно влюбился в мягкую, пухлую, теплую Риточку. Она ответила ему взаимностью. И как-то спросила меня: «Вы все такие худые, как волчья стая, и все время бежите куда-то, а я толстая. Как ты думаешь, это ему ничего? Ты можешь у него спросить?» «Он тебя любит, потому что ты — это ты, — сказала я и спросила с любопытством: — Но что же, если он скажет, ты худеть начнешь?» «Да, конечно, а как же, — удивилась Риточка. — Я все сделаю, что ему нравится; когда любишь, так всегда бывает. Но ты его спросишь? Я сама стесняюсь, да он ведь может мне и соврать…» «Мне уж-ж-жасно нравится, что Риточка такая мягкая и круглая! — сказал мне Антон. — От нее пахнет плюшками с ванилью и картошкой с укропом. И пусть даже не думает худеть!» Я все честно передала.

Потом наши пути надолго разошлись. Я слышала от общих знакомых, что Риточка и Антон поженились, у них родились сначала девочка, потом мальчик… Вероника и ее мама сидели напротив меня, кивали головами и блаженно улыбались, одинаково подперев ладонями круглые щеки, — явно радовались за незнакомых им героев, что всё у них так хорошо сложилось. Мне, в свою очередь, нравились они сами. — И вот спустя довольно много лет я снова увидела Риточку. Она была всем довольной женой и матерью двоих детей. И она была худой. Я ее даже не сразу узнала. Вероника, ты понимаешь почему? — Антон… передумал? — неуверенно предположила девушка. — Он потом захотел, чтобы Риточка похудела? — Она его любила, хотела все сделать как ему нравится и потому стала жить как он, — догадалась мать. — И уже от этого похудела. — Именно! Войдя в компанию туристов в качестве возлюбленной Антона, Риточка сразу и резко изменила привычный образ жизни. Да, она там кашеварила и отвечала за закупку продуктов, но при этом гребла, носила рюкзаки, преодолевала, спала на земле и купалась в озерах с ледяным дном. Ее организм, обмен веществ, конечно, отреагировал на все это соответствующим образом. Вероника, ты поняла? — Мне надо ходить в походы? Но мне это не нравится, там комары, и в дыму у меня глаза слезятся. — Зачем? Разве ты тоже влюбилась в туриста? — Но что же мне сделать? — Что-нибудь иное, не похожее на то, что ты делаешь сейчас. То, что тебе нравится, но чего ты еще не делала. В этом твой шанс, это может сработать.

Мы можем изменить себя, если меняем образ жизни, начинаем делать что-то другое, и это что-то нам важно и интересно, мы этого хотим — по любой причине. Но само по себе «похудеть» причиной быть не может. — Я плавать люблю, — подумав, сказала Вероника. — Особенно с маской. Мне нравится фильмы про подводную жизнь смотреть, маленькая я часами на берегу пруда сидела и смотрела, как они там все живут. И я никогда в воде не замерзаю и не тону. Брат говорит, это потому что я жирная. — Отчасти это правда, жировой слой сохраняет тепло. Но про подводную жизнь стоит подумать. Аквалангисты? Я знала за жизнь человек пятнадцать — ни одного толстого. — А это не опасно? — спросила мать. — Ну, уж не более опасно, чем в четырнадцать лет есть одни лимоны, — ответила я. * * *

Веронику я видела еще раз, спустя два года. Она приходила сама — поговорить о профориентации. Выбирала между океанологией и гидробиологией. Почти не выросла, худой тоже не стала, осталась плотной, но, насколько я могла судить, эта плотность уже не была жиром. За спиной — законченные аквалангистские курсы и внушительное число погружений. Ладога, Белое и Черное моря. Свой круг.

— А как дела с похудением? — поинтересовалась я. — Ой, ну чего вы дразнитесь! — с улыбкой отмахнулась девушка. — Глупая была, что тут говорить… Но Риточке, если ее увидите, все-таки передайте от меня привет и спасибо. Если, конечно, она на самом деле есть и вы ее прямо тогда для меня не придумали. — Обязательно передам, — не вдаваясь в подробности, пообещала я.

Как будто в голове работает мотор — Мурашова, сядешь с Тарасовым! — распорядилась учительница математики где-то ближе к концу седьмого класса. — А это почему?! — по-подростковому ощерилась я. Спорить и препираться с учителем нам было не положено. Но вопросы задавать системой разрешалось и даже официально поощрялось («на местах» — по большей части лицемерно, разумеется): обязательно спрашивайте, если вам что-то непонятно. — А вот потому! — ответила учительница. — Иди и садись. Даже самые бойкие из нас на открытые протесты решались крайне редко. Действовали методом тихого, но упорного саботажа. Каждый раз, приходя на урок, учительница математики видела меня на прежнем месте — у окна, рядом с моей подружкой Светкой. — Мурашова, пересядь! — приглушенно рычала она.

Я подчеркнуто медленно собирала вещи в портфель и так же медленно, нога за ногу, плелась к последней парте, колонка у стены, где в одиночестве, опустив голову, сидел Сережа Тарасов. Лично против Сережи я ничего не имела. Он был крупным, рыхлым, тихим двоечником и никогда не только не делал мне ничего плохого, но даже, кажется, ни разу со мной и не разговаривал. Появился он у нас то ли в четвертом, то ли в пятом классе, оставшись на второй год. Общался он… «А с кем он, собственно, общался?» — задумалась я, в очередной раз оказавшись рядом с Сережей и исподтишка разглядывая его крупные, уже почти мужские руки с обведенными траурной каймой ногтями.

Подумав, я не вспомнила (Сережа всегда находился вне сферы моего внимания), а скорее решила, что он, наверное, общается с еще двумя такими же безнадежными и тихими двоечниками (у нас еще были идейные двоечники-хулиганы, а это совсем другое дело!): Кириллом (которому уже исполнилось чуть ли не шестнадцать) и Игорем. С кем же еще? После звонка, когда мы всей гурьбой ринулись в коридор, учительница раздраженно приказала: Мурашова, останься! «Будет мораль читать и угрожать, — подумала я. — Пропала перемена». — Мурашова, я могу поговорить с тобой как со взрослым человеком? — спросила учительница. Это был с ее стороны беспроигрышный ход. — Да, конечно, Марья Петровна, — ответила я. — Мне, всей школе нужно, чтобы ты сидела с Тарасовым и помогала ему. Он совершенно ничего не понимает в математике и других предметах и никогда уже, по всей видимости, не поймет. Но нам нужно, чтобы он выпустился из школы с аттестатом за восьмой класс… — Короче, школе нужно от него поскорее избавиться, а за справку вас в роно не похвалят? — Подростки часто понимают взрослость как открытый цинизм. Марья Петровна тяжело вздохнула и окоротила себя. — Тарасов и так старше тебя и твоих одноклассников, его пребывание в нашей школе лишено смысла, переводить его в другую, специальную школу уже поздно, чем раньше он окажется в жизни, тем больше у него будет шансов найти себе в ней хоть какое-то место…

На экзаменах ему помогут, но нужно, чтобы он эту помощь смог понять и правильно использовать… — Все так плохо? — удивилась я. — Ты умная, хотя и неприятная девочка, — признала математичка. — Смотри сама. Исследовательские задачи привлекали меня с раннего детства, а эмпатия была откровенно снижена. Я собиралась стать ученым и открывать тайны природы. — Да, — сказала я. — Я попробую посмотреть.

Через два дня я выяснила, что Сережа не знает таблицы умножения. Это не показалось мне особой проблемой. Я принесла в школу свой старый железный пенал, на обратной стороне которого эта таблица была напечатана, и велела Сереже смотреть по пеналу. Еще неделя ушла у меня на открытие того, что Сережа не понимает саму суть действия умножения. В этот момент мы проходили, кажется, разложение квадратных трехчленов. Я велела Сереже списывать всё с меня, а сама продолжала наблюдать. Еще через неделю, ковыряя ногтем краску на парте, глядя в сторону и тщательно стараясь не вкладывать в свой вопрос вообще никаких эмоций, я спросила: — Сережа, а ты читать-то умеешь? — Умею, конечно, ты чего! — горячо воскликнул Сережа. — В учебниках — там не понимаю, конечно, ни бельмеса, но вообще умею! Я даже журналы могу! Вот Кирилл… — Что Кирилл? — Кирилл — он почти читать не может, буквы знает и если простые слова, вроде мама-папа, а если сложные, то уже всё, только если догадается…

Я посидела молча, укладывая в голове новую информацию. Пейзаж вырисовывался поистине безумный. — Послушай, Сережа, а вот ты на уроках-то, когда Марья Петровна говорит, хоть что-нибудь понимаешь? — Да что ты! Конечно нет! — Сережа махнул рукой. — Вообще ничего не понимаю. Ну вот как будто мотор работает, и всё. — И давно так? — я сама услышала дрожь в своем голосе. — Да всегда так было… Ну, класса с третьего точно. — И ты вот так ходишь в школу каждый день восемь лет, сидишь шесть уроков за партой, и… и… шум моторов?! Как же ты это выдерживаешь?!! — Да не журись ты! — добродушно усмехнулся Сережа. — Я приспособился уже давно. Сижу, думаю о чем-то, вспоминаю, как с отцом на рыбалку ходили, когда я маленький был… — А где сейчас твой отец? — Умер, когда мне десять лет было. Выпил дрянь какую-то и траванулся. Это был уже запредельный для нас тогдашних уровень откровенности. Я испугалась и быстро вернула разговор к школьным делам. — И что же, ни одного учителя не понимаешь? — Ну почему? На труде все понимаю и делать могу. На рисовании или физкультуре — что ж там не понять? Только я это не люблю. А вот еще… помнишь, в пятом классе у нас училка по ботанике была? Недолго? Вот что она говорила, я все понимал, даже сам удивлялся. Я уронила голову на руки, сложенные на парте, и долго так сидела. Потом взглянула на своего соседа: — Ну что ж, Сережа, давай, по крайней мере, попробуем… * * *

В тот день моя картина мира значительно изменилась. И именно эти изменения я актуализировала сорок лет спустя, когда ко мне на прием привели четвероклассника Сережу и он сказал: — Учительница на уроке что-то говорит — бу-бу-бу! — а я вроде и слышу, но совсем-совсем не понимаю… Как будто в голове мотор… Рассказала родителям про Сережу Тарасова. Про десятки, сотни, тысячи детей, которые все эти годы и вот прямо сейчас, вот так, ничего практически не понимая, годами сидят в самых разных школах — от престижных гимназий до самых простеньких. Про американского мальчика, который, не умея читать, умудрился закончить колледж, стать учителем английского языка и 17 лет проработать в школе (потом он читать все-таки выучился и написал книгу о кошмарах своего безграмотного детства и взросления).

Родители и сам Сережа глядели на меня круглыми глазами. Кажется, они никогда не рассматривали свою проблему с популяционной стороны. — И что же, — осторожно спросила мать, — все вот эти дети… Они что же, по сути, больные? С нарушениями? Это врожденное? Ну вот я читала же про все это: дислексия, дисграфия, дискалькулия… Одни говорят, это лечится, надо лекарства пить и всякие процедуры для мозгов; другие говорят, заниматься много, а мы и так только и делаем, что занимаемся, он уже волосы начал себе выдирать и на той неделе сказал: зачем я вообще родился! А третьи — приходите в нашу удивительную школу, и за ваши большие деньги мы обеспечим вашему ребенку индивидуальный подход. У нас знакомые с похожей проблемой пошли в такую: работают только на эту школу, а толку чуть, там класс четыре человека, и после каждого урока — игровая пауза на полчаса, и кормят пять раз, и просто ничего не требуют, что сделал — то и хорошо, это такой гуманистический способ обучения. А четвертые говорят: вот они такие, и ничего не поможет. Тогда, может, просто отстать от него? Вот ваши же эти Кирилл с Сережей как-то сами приспособились? И тот американский мальчик? — Я не знаю, — честно сказала я. — Мне кажется, тут нет и не может быть универсального рецепта.

Медицинские проблемы типа органического поражения головного мозга, разумеется, нужно искать и исключать. Если интеллект нормальный, надо смотреть дальше. Иногда дело просто в методике. Когда в российских церковно-приходских школах было буквенное обучение: аз-буки-веди, читать по этой методике научались только шесть детей из десяти. Когда появилось звуковое обучение, ситуация с обучением грамоте рывком скакнула вперед.

Сейчас есть дети, которые вообще не могут учиться, например, по методике Петерсон. Меняем методику — обучаются если не прекрасно, то вполне удовлетворительно. Иногда — просто перехлест родительских амбиций: запихали ребенка-гуманитария в матшколу, прошло два года, и у него образовался полный завал по основному кусту предметов, он фигурально закрыл голову руками и даже не пытается уже ничего делать. Если его не плющить в блинчик, быстро забрать из этой школы и честно объяснить (ребенку и самим себе), что произошло, то, скорее всего, все выправится.

Главное, мне кажется, — словить вот этот момент: ребенок сидит на уроке с включенным мотором — бу-бу-бу! И не один такой урок (это со всяким бывает), и даже не один предмет… Если словили, то сообщить ребенку: мы понимаем, что происходит, ты не наедине с этим кошмаром, мы все вместе будем с этим работать и обязательно что-нибудь придумаем. Будем сотрудничать, а не сражаться и не закрывать глаза, — вы понимаете? И твое место в этом мире однозначно существует, и мы все сделаем, чтобы тебе помочь его найти и занять, а от тебя вот прямо сейчас нужно конкретно вот это…

Кстати, Сережа Тарасов из моего детства к концу восьмого класса уверенно отличал дополнение от подлежащего и умел решить задачу в два действия. Остальное, правда, так и списывал с меня, но даже от этих небольших достижений (ему впервые стало понятно, что именно он делает в школе) похудел, приободрился и ногти стали чистые… Маленький Сережа с надеждой взглянул на своих родителей. Мать встала с кресла, сделала шаг вперед и порывисто обняла сына.

А я мысленно передала привет Сереже из своего детства и пожелала ему, где бы он сейчас ни находился, всяческих удач и благополучия.
 

 

 

КНИГИ АВТОРА:

Мурашова, Е. В.

   Утешный мир  / Е. В. Мурашова. - Москва : Самокат, 2016. - 368 с. - (Самокат для родителей). 

 

Мурашова, Е. В.

   Лечить или любить?  / Е. В. Мурашова. - 4-е изд. - Москва : Самокат, 2017. - 400 с. - (Самокат для родителей). 

 

Мурашова, Е. В.

   Любить или воспитывать  / Е. В. Мурашова. - 4-е изд. - Москва : Самокат, 2017. - 400 с. - (Самокат для родителей). 

 

Мурашова, Е. В.

   Должно ли детство быть счастливым?  / Е. В. Мурашова. - Москва : Самокат, 2017. - 368 с. - (Самокат для родителей).

 

Мурашова, Е. В.

   Дети-тюфяки и дети-катастрофы. Гипердинамический и гиподинамический синдромы  / Е. В. Мурашова. - 3-е изд. - Москва : Самокат, 2017. - 256 с. - (Самокат для родителей). 

Анна Куусмаа

Анна Куусмаа

Анна Куусмаа и Анастасия Изюмская собрали в книге 15 разных историй, 15 женских голосов, которые рассказывают о своей «точке ноль» и выходе из неё, если он случился к моменту нашей беседы, и три мужских истории - от мужей героинь, которые решились на откровенность. А эксперты - Людмила Петрановская, Екатерина Бурмистрова, Ирина Млодик, Дарья Утина, Галина Филиппова рассказали в своих главах о разных гранях выгорания и депрессии, о переходе из состояния «до детей» в состояние «яжемать», о тех трансформациях, которые переживает душа и тело на этом пути. В книге также собраны практики самопомощи: как поддержать себя, когда поддержки искать негде: быстрые техники восстановления, советы, как наладить сон мамы и ребенка, 10 сценариев получасовых побегов, 7 книг для поддержки и вдохновении, 15 фильмов фильмов о родительстве, которые поднимут настроение, 13 полезных для родителей сайтов, 21 рецепт для уставшей мамы и 12 записок-мотиваторов.

 

КНИГИ АВТОРА:

Куусмаа, А.

   Мама на нуле : путеводитель по родительскомы выгоранию / А. Куусмаа, А. Изюмская. - Москва : Самокат, 2017. - 432 с. - (Самокат для родителей).